На свете жил один поэт

Ната дас

 

На свете жил один поэт.

Лишь восемь небольших стихов

Он написал, чтоб суть всех Вед

запечатлеть без лишних слов.

 

Ведь в Ведах истины тома.

А в наш зловещий, мрачный век,

всё прочитав, сойдёт с ума

любой «нормальный» человек.

 

Он и крупицы не поймёт,

пытаясь даже много лет.

Но был действительно умён

тот самый молодой поэт.

 

Но в те года на целый мир

прославился поэт другой,

покинувший родной Кашмир,

чтоб властвовать над всей землёй

 

своим возвышенным стихом,

теченьем безупречных фраз.

Повсюду шла молва о нём.

Но день пришёл и пробил час,

 

когда увиделись они:

один – красивый, молодой,

в ученье проводящий дни,

и в мантии побед – второй.

 

Нимай, возвышен, юн и прост,

в Бенгалии в то время жил,

и Кешава, кашмирский гость,

Его на Ганге посетил.

 

На берег въехал он верхом

на разукрашенном слоне,

толпа поклонников при нём.

И молвил он: «Сказали мне,

 

что все седые мудрецы

со мной вступать боятся в спор

и лишь безусые юнцы

храбры, как прежде, до сих пор.

 

Ты учишь многих, я слыхал,

санскритской грамоте. Ну что ж.

Быть может, тем, что ты познал,

Ты мне сегодня нос утрёшь?»

 

Нимай в ответ: «Я очень юн,

чтоб пред тобой учить других.

Яви поэзию свою,

чтобы учеников моих

 

прекрасным слогом поразить,

пленяя всех в который раз.

Ты тот, кто может научить

плетению прекрасных фраз.

 

На Ганге мы проводим дни.

Она для всех людей как мать.

Ты ей во славу сочини

стихи, чтоб нам пример подать».

 

По нраву всем пришёлся план.

Зарделся Кешава на миг.

И рой стихов, как ураган,

стал изрекать его язык.

 

И сто великолепных шлок,

не думая, он всем явил,

повергнув слушателей в шок.

Нимая тут же он спросил:

 

«Ну, как тебе мой дивный слог,

импровизация, игра?

Коль радость я доставить смог,

сказать о том пришла пора».

 

«Твой слог прекрасней остальных.

Но ты научишь лучше нас,

прокомментировав… лишь стих

из тех, что сочинил сейчас».

 

Тут Кешава его спросил:

«Какой же стих мне разобрать?»

Нимай немедля предложил

сложнейший стих. Он стал читать.

 

Был Кешава сначала бел,

затем чуть-чуть пришёл в себя

и очень густо покраснел,

произнеся: «Прошу тебя,

 

ответь, как Ты запомнить смог

в потоке быстром длинных строф

и в стиле, что предельно строг,

стечение столь сложных слов?»

 

«Для Господа препятствий нет.

Лишь милостью Его благой

один известен как поэт

и ловит на лету другой.

 

Но все мы ныне ждём того,

что ты нам стих опишешь свой.

Скажи о прелестях его,

и недостатки нам раскрой».

 

Тогда занервничал поэт

и горячо заговорил:

«В стихе моём изъянов нет!»

Нимай, помедлив, предложил:

 

«Я с позволенья твоего,

могу о том стихе сказать.

Есть пять достоинств у него.

И недостатков тоже пять».

 

И он подробно разобрал

аллитерацию, повтор,

неясный смысл, что содержал

в себе стиха благой узор,

 

подобье тавтологий, строй,

сравненья, сочетанья слов.

И Кешава, едва живой,

как говорится, был «готов».

 

Он произнёс: «Я поражён.

Никто из смертных никогда

не может быть так умудрён,

чтоб дать разбор, который дал

 

вот этот педагог-юнец.

Я начинаю понимать:

Богиня знаний, наконец,

меня решила наказать».

 

Но в утешение ему

опять Нимай заговорил:

«Так получилось потому,

что ты экспромтом сочинил

 

свои стихи. Что до меня,

Я – просто неуч пред тобой.

Мне даже тяжело понять,

насколько стиль возвышен твой.

 

Возможно также, ты попал

в немилость к той, что так светла.

И всё, что Я тебе сказал,

Мать Сарасвати изрекла».

 

Мать Сарасвати… И поэт

поверженный поплёлся прочь.

Померк в глазах победный свет.

Померк закат. Настала ночь.

 

Терзался Кешава. Без сна

Богиню знаний он молил.

Затем уснул. Тогда она

пришла к нему: «Тебя сразил

 

не человек! Уйми свой гнев.

Ведь ты Всевышним побеждён.

Да, ты среди поэтов – лев.

А Он – Господь среди богов.

 

Так не печалься посему.

Ликуй и радуйся, пляши

и пой, и на поклон к Нему

прийти сегодня поспеши».

 

Он пробудился. Был рассвет.

И пробил час и миг настал.

Его забот простыл и след.

Поэт кашмирский просиял,

 

увидев, как другой поэт

ему улыбку дарит вновь.

И в ней звучат все гимны Вед

и все стихи, и вся любовь.